Старость в «Вишнёвом
саде» представлена довольно-таки обширно: и в системе персонажей (сценических и
внесценических), и в пространстве (через предметный мир), и во времени; как в репликах,
так и в паратексте. И все эти экспликации формируют систему, в которой можно
увидеть авторскую концепцию старости – состояния устрашающего, неизбежного
(правда, далеко не для всех) и, разумеется, лишённого каких бы то ни было
позитивных перспектив.
Однако при всём при том старость
в пьесе не оставляет мрачного ощущения, местами смотреть на старость даже
весело: и на Фирса, и на Петю, и вообще на старый мир – на тот же
столетний шкаф, на старые калоши, да даже на шарлоттину старую фуражку; весело
порою и слушать о стариках, о всех этих Карпах и Евстигнеях или о
барине-дедушке, ведь не случайно же Фирс иногда «смеётся». Таков парадокс создаваемого Чеховым драматургического
мира, когда постановщику ничто не помешает показать трагедию старости, но и точно
так же ни что не помешает показать, как это смешно. А ещё лучше – показать
и то, и другое: чтобы было разом весело и
страшно.
