С.А. Васильева. «Скупая» старость: пушкинские традиции в рассказе Вс. Соловьева «Старик»

Каждый возрастной период характеризуется набором определенных физических, психических, социальных черт, который меняется с течением времени. Образ старости связан в русской литературе XIX в. со многими устойчивыми ассоциациями: мудрость, одиночество, стремление жить в соответствии с традициями, боязнь перемен, консервативность. В зависимости от концепции произведения этические или идеологические установки героев могут приводить к конфликтам между «отцами» и «детьми», что нашло отражение в хрестоматийных текстах А.С. Грибоедова, А.С. Пушкина, А.Н. Островского, И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого. Желание молодых воспользоваться всеми благами мира уже сейчас, не дожидаясь, когда наступит материальное благополучие, заслуженное долгими годами труда, зачастую сталкивается со скупостью стариков, которые не хотят расставаться с накопленным на протяжении жизни богатством.

В русской литературе «скупая» старость не расстается со своими сокровищами  – соединяя в «Старике» образы и мотивы целого ряда произведений русской литературы, Соловьев предостерегает читателя от беспочвенных мечтаний о наследстве. Опасен и другой путь – игра. С присущим массовой беллетристике дидактизмом Соловьев определяет единственный возможный вектор жизни игроков, прогноз звучит как приговор: «Игрок! Для него нет никакого выхода. Разве получит большое наследство. Ну, тогда мгновенно бы все изменилось, здесь ли, там ли — все равно где. Блестящая обстановка, экипажи... и опять игра, и опять проигрыш, и опять через год те же лохмотья. Не он первый, не он последний...»

А.Б. Танхилевич. Живые и мертвые старики у Исаака Бабеля

На основании краткого обзора нескольких рассказов Бабеля, не входящих в цикл «Конармия», докладчик делает следующий вывод. Старики — важнейшая часть художественного мира Бабеля. Они являются движущей силой сюжета («История моей голубятни»), сильными мира сего («Как это делалось в Одессе», «Отец», «Король»), покровителями и спасителями («Пробуждение», «Мой первый гонорар», «В подвале»), хранителями семьи («Любка Казак», «Отец»), носителями религиозной традиции («Карл-Янкель», «Любка Казак», «История моей голубятни»), а зачастую и жертвами («Закат», «Справедливость в скобках», «История моей голубятни», «Фроим Грач»).

В «Конармии», как мы видели, некоторые из этих черт тоже проявлены, что показывает общность художественного мира новелл Бабеля. Но есть и принципиальное отличие. Старики в «Конармии», как мы видели, находятся в подчеркнуто жертвенной позиции. Этот факт приобретает особую важность именно на фоне того положения, которое занимают старики в других рассказах. Фигура старика в мире бабелевских новелл наделена большой значимостью и силой, так как сочетает в себе функции отца, защитника, спасителя, учителя. Поэтому сюжет гибели старика, который в «Конармии» мог бы показаться «одним из многих», на фоне соседних рассказов оказывается центральным.

Н.Е. Никонова. Старость как сюжет жизнетворчества В.А. Жуковского

Старость как сюжет в жизнетворчестве Жуковского имеет разветвленную структуру, обнаруживающую характеристики системы, то есть ее элементы связаны между собой и образуют целостность. В переписке преобладают высказывания поэта о старости как времени, которому подобает смена слога и обретение религиозно-философского дискурса. В целом же, старость находится в спектре негативной аксиологии как нежелательная пора, вынуждающая к изменениям в человеке, его характере, его жизни и его творчестве, как правило, не в лучшую сторону. Религиозно-философские опыты позднего Жуковского вписываются в его сюжет старости, обнаруживая искомую смену парадигмы мышления и творчества[37].

В поэзии романтика старость как сюжет имеет типологию, определенную гендерным признаком персонажей. Старики и старухи Жуковского выступают как отдельные типы центральных персонажей и организуют два преимущественно не сопрягающихся мира. В ранних стихотворениях 1806 г. осмысление этих образов сходное и обусловлено басенным жанром, в котором неизбежно наличие четкой морали. Старость в мужском и женском обличии, хотя изображается внешне и не привлекательной, но связывается с поучительными олицетворениями нравственного толка, чему способствуют трансформации французских оригиналов, предпринятых переводчиком. В результате страшная старуха олицетворяет Истину, старый кот – опыт, которого стоит опасаться, а также несообразие любовной чувственности этому возрасту.

С середины 1810-х гг. в поэзии Жуковского появляются программные романтические персонажи: идеальный старец Эверс и диалектичная по характеру изображения старушка, имеющая связь с потусторонним, инфернальным и одновременно симпатичная, по большому счету, знаменуют обновление поэтики автора.

Старость как сюжет является, таким образом, равнопротяженным основным интенциям в эволюции художественного метода Жуковского: от поэзии к прозе, от рифмы к сказовости, от лирики к эпосу, от просветительства к романтизму и философско-религиозной духовно-назидательной литературе, объединяя в то же время литературный быт и литературный процесс в жизнетворчестве поэта и его окружения.

В. А. Поздеев. Репрезентация старости и времени в рассказе М.Горького «Одинокий»

М. Горький в своих произведениях не раз размышлял о времени, о течение времени, о конечность времени, о старости и смерти. В рассказе «Старуха Изергиль» Ларра, получив бессмертие, «стал уже как тень и таким будет вечно!», в поэме «Девушка и смерть», смерть говорит: «Я ведь честно времени служу… Каждою минутой дорожу», в рассказе «Разговор по душе. История мало вероятная, но вполне возможна» Пророк поет: «Жизнь – мгновение <…> Жизнь – минута – и живи /Тем, что просто и приятно!..».  В несколько ином контексте задуман рассказ «Одинокий» (1895), в котором Горький пытается показать через судьбу старого человека медленное течение времени и приближение к смерти.

Религиозно-философский подтекст рассмотренного нами рассказа Горького – свидетельство глубокого и искреннего желания молодого писателя понять и по-своему художественно запечатлеть время и исход времени в человеческой судьбе. Показать «чашу жизни», чашу человеческих мук, грехов, страданий, боли и конечности человека. Ранний Горький даёт тем самым некий ключ для понимания многих его произведений 1920-1930-х годов, которые до сей поры не прочитаны нами во всей полноте своего художественного смысла.

Я.Д. Чечнёв «Мгновенный старик» в романе Константина Вагинова «Гарпагониана" (К вопросу о "возвращенной молодости"...)

Действие «Гарпагонианы» происходит в конце первой пятилетки. Пушкинская метафора из «Подражания Корану», употребленная в названии доклада, с наибольшей полнотой аттестует одного из главных героев «Гарпагонианы» — Локонова, который узнает о своей неожиданной «старости» от пьяного собутыльника Анфертьева: «Старик вы, вот что, <…> из юноши прямо в старики угодили. Вся жизнь вам кажется ошибкой. Так ведь перед смертью чувствуют». Такой приговор произносит тридцатипятилетнему Локонову «пожилой оборванец» Анфертьев.

Перспектива будущего возвращения молодости оказывается закрытой для Локонова, поскольку, не имея ни прошлого, ни настоящего нельзя составить какой-либо прогноз на грядущее. Локонов оказывается персонажем-пустышкой, «механическим гражданином», существование которого, лишенное какой бы то ни было подоплеки, буквально механистично: мотивы ушедшей молодости и покупки сновидений повторяются практически в каждой сцене с участием персонажа, бытие которого наполнено переживанием по поводу утраченного «сна юности» и желания избавиться от этих мыслей. Локонов обречен на гибель, что и происходит в финале романа.

А.Е. Новиков. Образ старости в трилогии В.И. Белова «Час шестый»

    Жизненный уклад крестьян Русского Севера, сформировавшийся на протяжении столетий и восходящий еще к языческим временам, представляется В.И. Беловым как цельный и гармоничный. В нем, как отмечал писатель в своем концептуальном труде «Лад» - «очерках народной эстетики», «все было взаимосвязано, и ничто не могло жить отдельно или друг без друга, всему предназначалось свое место и время. Ничто не могло существовать вне целого или появиться вне очереди».

    Основным понятием, характеризовавшим его, являлся лад, пронизывавший все стороны крестьянской жизни, в том числе и взаимоотношения между разными поколениями.  Лад крестьянской жизни  находил воплощение в ритме, который « проявлялся во всем, формируя цикличность». «Можно говорить о дневном цикле и о недельном, для отдельного человека и для целой семьи, о летнем или о весеннем цикле, о годовом, наконец, о всей жизни: от зачатья до могильной травы...» - подчеркивал В.И. Белов. Образ старости, образы деревенских стариков играют исключительно важную роль в беловском повествовании.  Они становятся воплощением мудрости, твердости веры, глубины осмысления происходящих трагических событий, которые преодолеваются (по Белову) терпением, покаянием и надеждой на милосердие Божие.

С.В. Фролов. "Старость" в русской музыке, Или парадоксы творчества периода «Старости» П. И. Чайковского

Музыка, как таковая, не обладает способностью к воспроизведению какого-либо сюжета в том смысле, как он подразумевается в словесности. Ибо музыка может восприниматься лишь как речь, как высказывание, но не имеет конкретики содержания. Она не конвертируется в слова.

Поэтому отказавшись от задачи сколько-нибудь полноценный раскрыть тему «Старость как сюжет» непосредственно в музыке, докладчик избрал для себя «Старость» как некий сюжет для музыковедческого исследования. При этом С.В. Фролов как всегда ограничивал спектр своего рассмотрения лишь русской музыкой. И рассматривал интересующие  ситуации, как бы переносясь в прошлое, в ту эпоху, в которой происходит то или иное действие.

В таком случае самым привычным сюжетом может стать подмена «старости» в русской музыке звуко-изображением древности. Как вариант – «Старость» – образ старины, исторической старины и т.п. Здесь, прежде всего, следует упомянуть звукообразы из оперы Глинки «Руслан и Людмила», сопутствующие словам Баяна: «Дела давно минувших дней…». 

Другой вариант – рассмотрение того, как  иллюстрируется в музыке старость персонажей в вокальной или программной музыке. Таких персонажей много. И опять же их отсчет надо начать с Глинки, с его Финна и Наины («Руслан и Людмила») или даже с Ивана Сусанина («Жизнь за Царя»). 

Третий вариант – старость композиторов с точки зрения способности к творению в старческом возрасте. Однако важно предположение о том, что старость может быть своего рода моделью поведения, ролью, которую разыгрывает композитор, как в своей жизни, так и в своей творческой позиции.

Это предположение особенно любопытно в отношении к Чайковскому, который вряд ли мог быть отнесен к старикам по своему возрасту – он скончался, прожив всего 53 с половиной года, а это, даже для конца XIX века, еще не совсем старость.

Поэтом не случайно, что «Старость» в последние годы его жизни каким-то странным способом уживалась с «Молодостью».

Е.В. Баринова. Особенности повествования в романе Эммы Хили «Найти Элизабет»: проблема возрастного рассказчика

  Роман «Найти Элизабет» (Elizabeth is Missing) вышел в свет в 2014 году, став чрезвычайно удачным дебютом Эммы Хили. 

В романе повествование ведется от первого лица. Рассказчик – пожилая женщина по имени Мод, страдающая от серьезной формы деменции. Особенности ее восприятия мира и игры, которые играет с героиней собственная память, накладывают отпечаток на все повествование. Читатель не получает никаких подсказок, «всезнающий» автор не спешит прийти к нам на помощь, и все события раскрываются перед нами постепенно, когда память Мод выборочно высвечивает те или иные эпизоды. Конечно, у читателя есть несомненное преимущество – мы можем запоминать, сопоставлять и анализировать попадающие в наше распоряжение фрагменты информации, однако при этом от читателя требуется колоссальная сосредоточенность, а роман раскрывает все свои тайны и загадки только при повторном прочтении.

Роман Эммы Хили – не единственное произведение современной британской литературы, где повествование ведется от лица возрастного рассказчика, однако благодаря особенностям композиции, взаимодополняющему переплетению временных пластов и полному отсутствию всезнающего автора, роман во многом представляет собой новый шаг в раскрытии мировоззрения людей преклонного возраста. Детективный сюжет, шаг за шагом разворачивающийся в сознании рассказчика, страдающего деменцией, – смелый опыт молодой писательницы, ставящий ряд серьезных вызовов перед читателями.

Ли Цун. «Старость» Китая во «Фрегате “Паллада”» И.А. Гончарова

Книга «Фрегат “Паллада”» И.А. Гончарова — одно из первых русских произведений, в котором описан Китай середины XIX века. Писатель создает «особый мир» из всего увиденного, изображает развивающуюся картину Вселенной. Во «Фрегате “Паллада”» формирование государств и путь их становления, путь взросления лежит в центре внимания.

В японских главах о Китае и Японии Гончаров пишет: «...у обоих одна и та же цивилизация, под влиянием которой оба народа, как два брата в семье, росли, развивались, созревали и состарелись». Если в романах говорится о возрасте человека, то во «Фрегате “Паллада”» речь идёт о возрастах различных государств. Возраст Китая в целом во «Фрегате “Паллада”» Гончарова оценивается по-разному. Каждая возрастная стадия государства не существует изолированно. Возрастная категория старости Китая сосуществует с новой, молодой стадией. И если даже исключить влияние империалистического вторжения на Китай, сам Китай имеет характер старости. Мы надеемся, что, изучая эту тему, мы сможем лучше понять творческие замыслы Гончарова и углубиться в ядро этого произведения.

С.М. Пинаев. Старость как крушение иллюзий в драматургии Юджина О'Нила

Проблема времени – одна из центральных в творчестве Юджина О’Нила. Его герой, как правило, находится в поисках своего места в жизни, своего положения в обществе, пытается обрести гармонию с собственной душой, со своим временем. Поиски эти нередко приобретают форму противостояния судьбе, которая в ранних пьесах соотносится с какими-то непознаваемыми внешними силами, затем с подспудным биологическим началом внутри человека, родовым проклятием, и, наконец, - с враждебным человеку социальным механизмом. Внутренняя раздвоенность человека, вызванная неустроенностью в современном мире, приводит его к бегству из настоящего в прошлое, к столкновению реального и иллюзорного восприятия действительности. Однако на излёте жизни герой О’Нила всё же приходит к осознанию горькой сущности бытия.
         Понятие «старость» ассоциируется у О'Нила не только с человеческой жизнью, с человечеством, но также и с Богом. По мнению драматурга, человек утратил как радостное, если угодно языческое, ощущение жизни, так и христианскую веру в Бога. На смену им пришёл «невидимый полубог нового материалистического мифа – Успех», материальное благополучие. Поиски «бесконечного за пределами конечного» особенно интенсивно ведутся писателем в конце 20-х годов. Он даже помышляет о цикле пьес под названием «Бог умер! Да здравствует..?». Наконец, в качестве «нового бога» художник выдвигает технику, динамо-машину («Динамо», 1928). В своём творчестве О'Нил  пытался «вскрыть корни сегодняшней болезни», понимая под ней «смерть старого Бога и неспособность науки и материализма выдвинуть нового, удовлетворяющего первобытный религиозный инстинкт поисков смысла жизни и избавления от страха перед смертью»[7]. Это высказывание «отца американской драмы» составляет своеобразный сюжет так называемой трилогии о «сегодняшней болезни», в которую входят: «Волосатая обезьяна», «Динамо» и «Дни без конца».

Ю. В. Доманский. Старость в «Вишнёвом саде» Чехова

Старость в «Вишнёвом саде» представлена довольно-таки обширно: и в системе персонажей (сценических и внесценических), и в пространстве (через предметный мир), и во времени; как в репликах, так и в паратексте. И все эти экспликации формируют систему, в которой можно увидеть авторскую концепцию старости – состояния устрашающего, неизбежного (правда, далеко не для всех) и, разумеется, лишённого каких бы то ни было позитивных перспектив.

Однако при всём при том старость в пьесе не оставляет мрачного ощущения, местами смотреть на старость даже весело: и на Фирса, и на Петю, и вообще на старый мир – на тот же столетний шкаф, на старые калоши, да даже на шарлоттину старую фуражку; весело порою и слушать о стариках, о всех этих Карпах и Евстигнеях или о барине-дедушке, ведь не случайно же Фирс иногда «смеётся». Таков парадокс создаваемого Чеховым драматургического мира, когда постановщику ничто не помешает показать трагедию старости, но и точно так же ни что не помешает показать, как это смешно. А ещё лучше – показать и то, и другое: чтобы было разом весело и страшно.