С.М. Пинаев. Старость как крушение иллюзий в драматургии Юджина О'Нила

Проблема времени – одна из центральных в творчестве Юджина О’Нила. Его герой, как правило, находится в поисках своего места в жизни, своего положения в обществе, пытается обрести гармонию с собственной душой, со своим временем. Поиски эти нередко приобретают форму противостояния судьбе, которая в ранних пьесах соотносится с какими-то непознаваемыми внешними силами, затем с подспудным биологическим началом внутри человека, родовым проклятием, и, наконец, - с враждебным человеку социальным механизмом. Внутренняя раздвоенность человека, вызванная неустроенностью в современном мире, приводит его к бегству из настоящего в прошлое, к столкновению реального и иллюзорного восприятия действительности. Однако на излёте жизни герой О’Нила всё же приходит к осознанию горькой сущности бытия.
         Понятие «старость» ассоциируется у О'Нила не только с человеческой жизнью, с человечеством, но также и с Богом. По мнению драматурга, человек утратил как радостное, если угодно языческое, ощущение жизни, так и христианскую веру в Бога. На смену им пришёл «невидимый полубог нового материалистического мифа – Успех», материальное благополучие. Поиски «бесконечного за пределами конечного» особенно интенсивно ведутся писателем в конце 20-х годов. Он даже помышляет о цикле пьес под названием «Бог умер! Да здравствует..?». Наконец, в качестве «нового бога» художник выдвигает технику, динамо-машину («Динамо», 1928). В своём творчестве О'Нил  пытался «вскрыть корни сегодняшней болезни», понимая под ней «смерть старого Бога и неспособность науки и материализма выдвинуть нового, удовлетворяющего первобытный религиозный инстинкт поисков смысла жизни и избавления от страха перед смертью»[7]. Это высказывание «отца американской драмы» составляет своеобразный сюжет так называемой трилогии о «сегодняшней болезни», в которую входят: «Волосатая обезьяна», «Динамо» и «Дни без конца».

Ю. В. Доманский. Старость в «Вишнёвом саде» Чехова

Старость в «Вишнёвом саде» представлена довольно-таки обширно: и в системе персонажей (сценических и внесценических), и в пространстве (через предметный мир), и во времени; как в репликах, так и в паратексте. И все эти экспликации формируют систему, в которой можно увидеть авторскую концепцию старости – состояния устрашающего, неизбежного (правда, далеко не для всех) и, разумеется, лишённого каких бы то ни было позитивных перспектив.

Однако при всём при том старость в пьесе не оставляет мрачного ощущения, местами смотреть на старость даже весело: и на Фирса, и на Петю, и вообще на старый мир – на тот же столетний шкаф, на старые калоши, да даже на шарлоттину старую фуражку; весело порою и слушать о стариках, о всех этих Карпах и Евстигнеях или о барине-дедушке, ведь не случайно же Фирс иногда «смеётся». Таков парадокс создаваемого Чеховым драматургического мира, когда постановщику ничто не помешает показать трагедию старости, но и точно так же ни что не помешает показать, как это смешно. А ещё лучше – показать и то, и другое: чтобы было разом весело и страшно.