В романе Мердок старость, при всем
ее физиологическом ужасе, позитивна, она есть залог анамнесиса, проникновения в
законы мироздания, глубины собственного сознания и скрытое эгоизмом страстей подлинное
содержание собственной жизни. Старость Бруно изображена не как бессмысленная, а
как элемент круговорота жизни, культурного цикла, а его смерть – как
«поглощенная», «принятая в качестве дара» со стороны Других, если использовать
слово Бодрийяра. Вполне возможно, что мысль Мердок о ценности старости
складывается как отклик на те явления, которые чуть позднее описал Бодрийяр. Но
если у него мы встречаем констатацию трагических процессов обессмысливания
старости, то у нее – моделирование ее ценностного облика.
Такая концепция связана и с собственной
философской позицией автора. В следующем году (после года издания романа о
Бруно) Мердок публикует эссе «Суверенность блага» (1970), в котором, в
частности, понимание человеком собственной конечности, особенно обостренное в
старости, связывает с добродетелью. В ее концепции старость естественным
образом оказывается сопряжена с добродетелью и любовью.
На момент начала 70-х гг. с их осознанием
дискриминации «третьего возраста» эта идея была очень актуальна. Размышляя об
обесценивании старости, семидесятые возлагали вину на «второй возраст». Впрочем,
сама Мердок избежала обвинений «второго возраста», отразив драматизм
взаимоотношений поколений и выявив их обоюдную вину. Сейчас, как
представляется, культура также сосредоточена на вопросах символической ценности
старости и, может быть, в несколько большей степени, на вопросах ее вины. Следует
признать, что презумпцию невиновности по возрасту и по причине срока давности
проступков старость сейчас потеряла. Поэтому современное серьезное искусство (в
отличие от массового) «третий возраст» рисует с позиции права нравственной
претензии или с позиции сочувственного признания его универсальной драмы,
впрочем, нередко сопрягая эти модальности.
