Музыка, как таковая, не обладает способностью к воспроизведению какого-либо
сюжета в том смысле, как он подразумевается в словесности. Ибо музыка может
восприниматься лишь как речь, как высказывание, но не имеет конкретики
содержания. Она не конвертируется в слова.
Поэтому
отказавшись от задачи сколько-нибудь полноценный раскрыть тему «Старость как
сюжет» непосредственно в музыке, докладчик избрал для себя «Старость» как некий сюжет
для музыковедческого исследования. При этом С.В. Фролов как
всегда ограничивал спектр своего рассмотрения лишь русской музыкой. И рассматривал интересующие ситуации, как бы переносясь в прошлое, в ту эпоху,
в которой происходит то или иное действие.
В таком случае самым
привычным сюжетом может стать подмена «старости» в русской музыке
звуко-изображением древности. Как вариант – «Старость» – образ старины,
исторической старины и т.п. Здесь, прежде всего, следует упомянуть звукообразы
из оперы Глинки «Руслан и Людмила», сопутствующие словам Баяна: «Дела давно минувших
дней…».
Другой вариант –
рассмотрение того, как иллюстрируется в
музыке старость персонажей в вокальной или программной музыке. Таких персонажей
много. И опять же их отсчет надо начать с Глинки, с его Финна и Наины («Руслан
и Людмила») или даже с Ивана Сусанина («Жизнь за Царя»).
Третий вариант –
старость композиторов с точки зрения способности к творению в старческом
возрасте. Однако важно предположение о том, что старость может быть своего рода моделью поведения, ролью,
которую разыгрывает композитор, как в своей жизни, так и в своей творческой
позиции.
Это
предположение особенно любопытно в отношении к Чайковскому, который вряд ли мог
быть отнесен к старикам по своему возрасту – он скончался, прожив всего 53 с
половиной года, а это, даже для конца XIX века, еще не
совсем старость.
Поэтом не
случайно, что «Старость» в последние годы его жизни каким-то странным способом уживалась
с «Молодостью».
